Современная западная историография

Современная западная историография философии

Современная западная историография

Во второй половине XIX – XX вв.

гегелевская историография философии, а затем и ее положительные компоненты в диалектико-материалистической версии философии марксизма стали предметом ожесточенной критики позитивизма, всех типов неокантианской традиции, философии жизни, экзистенциализма, неотомизма. Концептуальной основой названных историографических философских течений почти повсеместно является субъективный идеализм, по крайней мере, в базовой аргументации, а именно:

1) история познается методом, противоположным естественнонаучному. Естествознание использует номотетический (греч. nomotetike – законосозидание) метод, основанный на формулировании общезначимых законов.

Исторические науки (в том числе история философии) пользуются идеографическим (греч. ideo – особый, отличный от других; grahpo – пишу) методом, нацеленным на описание единичных исторических событий, которые, якобы, в принципе, общими не бывают.

Поэтому история не имеет законов (они обязательно являются общими или всеобщими)[111];

2) абсолютная персонификация, индивидуализация исторических событий и их интерпретация в исторических науках (истории философии в том числе).

Отрицание объективного бытия исторических событий, которые якобы вне личностной интерпретации историков и историко-философов не существуют, приводит к субъективации содержания исторических наук. История философии понимается как история самосознания личности философа[112].

Экзистенциализм, который само бытие (экзистенцию) сводит к осознающей себя индивидуальности, считает неличностную (общую, универсальную) историю принципиально проблематичной или невозможной.

История не может быть представлена и познана индивидом в форме противостоящей ему внешней объективности. Исторический объективизм – прибежище заблуждающего сознания. История философии – продукт интерпретации конкретного философа[113];

3) историографическая позиция позитивизма (включая эмпириокритицизм, неопозитивизм и постпозитивизм) основана на признании ущербности философии по отношению к научному знанию. История философии – это история заблуждающегося разума. Известный постпозитивист К.

Поппер, идеолог западного образа жизни и капиталистической организации общества, резко критикует господствующий в диалектическом материализме и неогегельянской традиции принцип историзма. Он, правда, называет его «историцизмом», придавая ему негативный смысл.

Указывая на индетерминизм исторического процесса, Поппер называет «историцизмом», основанное на гипотезе существование объективного закономерного процесса исторического бытия, в том числе и философии.

Предсказание пути исторического развития общества, природы, духа человека, в том числе философии, для Поппера является чистейшим фатализмом (абсолютной предопределенностью). Он отрицает законы истории, их объективность, необходимость и устойчивый характер.

Он признает историзм (по его словам) как объяснение различий «между социальными учениями и школами в истории», «пристрастиями и идеологиями, преобладающими в конкретный исторический период», «либо их связью с политическими, экономическими и классовыми интересами»[114].

Вдумчивый читатель обратит внимание на исключительную антидиалектичность крайне громоздкой аргументации антиисторизма. Существует случайность – нет необходимости, есть субъективная сторона истории – нет объективной, отсутствует причинная связь исторических событий – нет закономерности и т.д.

Принцип историзма и его методологическое значение получает свою добрую долю критики в другом идеологическом бестселлере Поппера[115].

Современная западная историография философии, включая ее религиозные версии, ставит перед собой задачу – отыскать единство в многоконцептуальности историй философии.

Иными словами? представляется весьма заманчивым и перспективным для современной философской культуры создание концептуально единой философии истории философии.

Такая попытка пока не по плечу существующим концептуальным системам, но в историографических исследованиях она представлена тенденциями, целями и задачами историко-философского познания, то есть:

1) концептуального оформления истории философии как теории, имеющей смысл исторического развития философских идей;

2) концептуально заинтересованного определения злободневной историко-философской проблематики и ее критической направленности;

3) концептуального выявления материальных и духовных источников историко-философских идей и установления условий и факторов их формирования;

4) концептуального определения типологии историко-философского исследования, установление этапов (периодов) его развития;

5) концептуальной сравнимости (компаративизма) основных философских школ, идей, проблематики и этапов их развития, поиска концептуальных оснований для единства философии и ее истории.

Не нашли то, что искали? Воспользуйтесь поиском:

Источник: https://studopedia.ru/4_29389_sovremennaya-zapadnaya-istoriografiya-filosofii.html

Современная западная историография гражданского общества поздне- имперской россии

Современная западная историография

© 2011 г. А.С. ТУМАНОВА*

СОВРЕМЕННАЯ ЗАПАДНАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ ГРАЖДАНСКОГО ОБЩЕСТВА ПОЗДНЕИМПЕРСКОЙ РОССИИ

Постсоветский период обогатил российскую историческую науку новыми научными темами и подходами к их освещению. В их числе гражданское общество и его становление в пореформенной и предреволюционной России.

Истории российского гражданского общества, получившего выражение в деятельности научных организаций, посвящена монография известного американского историка, профессора истории Университета Талса (Оклахома) Дж. Брэдли, вышедшая в свет в 2009 г.

** Брэдли -известный историк с многолетним стажем работы в российских архивах и репутацией основательного и глубокого исследователя социальной истории, автор нескольких известных книг по позднеимперской истории России1.

Нашему вниманию представлено монографическое исследование истории российских общественных организаций, являющееся плодом его многолетних изысканий.

Книга представляет интерес для российского читателя, во-первых, в теоретическом плане, поскольку автор детально анализирует существующие в англо-американской литературе концепции взаимоотношений власти и общества в странах Западной Европы и в позднеимперской России.

На типичный для современной историографии вопрос о том, существовало ли в дореволюционной России гражданское общество, он последовательно дает положительный ответ, и книга содержит богатый эмпирический материал о деятельности ряда известных научных обществ и съездов, который подтверждает его взгляд.

Брэдли призывает считать эти общества моделью, в рамках которой формировалась публичная сфера и адекватная ему политическая и правовая культура. Под «публичной сферой» понимается поле взаимодействия частных лиц. Для Брэдли это понятие является синонимом термину «общественность». Под гражданским обществом автор, со ссылкой на определение современного политического философа Дж.

Грея2, понимает сеть человеческих взаимоотношений и институтов вне прямого контроля государства, которые позволяют частным лицам, незнакомым между собой, заниматься делами сообща (с. 6-7).

Основой гражданского общества Брэдли, разделяя мнение ведущего теоретика публичной сферы Ю. Хабермаса, считает добровольные ассоциации, т.е.

независимые институты, наделенные правами формулировать задачи своей деятельности, самостоятельно вести свои дела, владеть и распоряжаться собственностью, избирать собственных членов.

Это светские, некоммерческие, самоуправляемые филантропические, образовательные, культурные и научные общества Нового времени, которые предлагали неизвестные в условиях сословного общества формы организованного общения и самоопределения, участия в общественной жизни (с. 5).

В начальный период своего существования, а именно в конце XVIII — первой половине XIX в.

, научные организации, по мнению автора, были благонамеренны и законопослушны, требовали лишь организационной автономии, однако не получив желаемого, перешли к конфронтации с государством.

Брэдли видит свою задачу в том, чтобы сфокусировать наше внимание на сложности и противоречивости политической культуры дореволюционной России. Добровольные общества, по его словам, играли двоякую роль в социально-политической жизни России. С одной стороны, они «сти-

* Туманова Анастасия Сергеевна, доктор исторических наук, доктор юридических наук, профессор Государственного университета — Высшей школы экономики.

Статья подготовлена в рамках проекта фундаментальных научных исследований ГУ-ВШЭ в 2010 г. «Партнерство гражданского общества и государства в решении социальных проблем».

мулировали взаимодействие государства и общества, с другой — стали решающим фактором в стремлении освободить общество от деспотического правления и произвола бюрократии» (с. 1).

Брэдли опровергает распространенный взгляд на политическую культуру Российской империи как всецело конфронтационную, основанную на противоборстве сильного государства и его слабых и политически незрелых подданных, малоспособных к самоорганизации и противостоянию «Левиафану царизма».

Он констатирует потребность в новых работах о российском гражданском обществе, видит признаки того, что историография (прежде всего англоязычная, которая обстоятельно анализируется в его книге) отходит от нарративов о всемогущем государстве и примитивном обществе, от односторонней концепции упадка царской России, завершающегося революциями. Брэдли считает, что способность царского режима подавлять гражданское общество и пресекать тягу его членов к объединению явно преувеличивается (с. 3), а актуальной задачей современной исторической науки является понимание того, что сплачивало царскую Россию, а не очередное указание на то, что ее разрушило.

Принципиально важным для понимания воззрений Брэдли на гражданское общество дореволюционной России видится высказываемое им желание дистанцироваться от авторов, для которых гражданское общество является противником государства.

Вместе с тем он не вполне согласен и с теми историками, которые полагают, что гражданское общество позднеимперской России было союзником государства во взаимном развитии прогресса и цивилизации.

Брэдли считает оба суждения неточными, но утверждает, что сторонники второй точки зрения ближе к истине и их представление более пригодно для характеристики гражданского общества России. Подобную оценку российского гражданского общества в целом разделяют такие зарубежные историки, как А. Линденмейер, О. Файджес, М. Хильдермайер, Д. Вортенвейлер, Л.

Энгель-штейн3 и такие российские историки, как В.Я. Гросул, А.Е. Иванов, А.Н. Медушевский, Б.Н. Миронов, Д.И. Раскин, И.С. Розенталь, А.С. Туманова, Г.Н. Ульянова, В.В. Ше-лохаев4 и др. Напротив, Л. Хэфнер, Э. Кимбелл, Дж.

Хатчинсон5 характеризуют гражданское общество последнего десятилетия императорской России как слабое, поскольку для авторитарного строя не было характерно признание таких важных атрибутов гражданского общества как гражданские права, вероисповедная и этническая терпимость, верховенство права и закона, неприкосновенность собственности и автономия частной сферы. Л. Хэфнер — главный оппонент Брэдли — считает более адекватным реалиям поздней имперской России понятие «местного общества». Иначе говоря, он признает наличие гражданского общества на местах, в отдельных губернских и уездных центрах, но отказывает ему в существовании в общеимперском масштабе ввиду отсутствия форм и сетей коммуникаций на межрегиональном уровне. Российское местное общество, являвшееся эквивалентом европейского буржуазного общества, не выполнило, по мнению Хэфнера, своей исторической роли. Будучи аморфным и малочисленным (по подсчетам Хэфнера, всего 1.5-2% от численности городского населения Казани и Саратова), оно не сумело стать интегрирующей третьей силой между властью и массами, в результате чего и «было раздавлено этими жерно-вами»6.

Хронологические границы процесса формирования гражданского общества в имперской России выстраиваются Брэдли следующим образом.

Вектор данного процесса был намечен реформаторскими проектами Екатерины II и Александра I, а период активного развития пришелся на годы правления Александра II и, в особенности, Николая II.

В американской русистике присутствуют попытки датировать формирование гражданского общества в России концом правления Александра I (М. Раев7), 1890-ми гг. (О. Файджес, Т. Эммонс8), 1905-1914 гг. (В. Боннелл9). В современной российской литературе этот вопрос также остается открытым.

Так, И.С. Розенталь констатирует становление институтов гражданского общества в России в начале XX в.10, в то время как Б.Н. Миронов датирует генезис гражданского общества царствованием Екатерины II, когда возникли первые добровольные ассоциации11. На мой

6 Российская история № 2

161

взгляд, говорить о гражданском обществе можно применительно к России начала XX в., когда в стране полным ходом шел процесс разложения сословного общества и общественное положение подданного все меньше определялось его сословным статусом и все больше — его профессиональной принадлежностью и общественной позицией.

Соответственно, можно выделить критерии, которые позволяют судить о качественном состоянии общественности и уровне ее институционализации. Во-первых, это наличие институционального каркаса в виде оформившейся системы добровольных ассоциаций, отражавших разнообразие интересов и потребностей групп российского общества.

Во-вторых, складывание правовой основы для самоорганизации, а также рождение доверия к праву как к регулятору взаимоотношений между властью и обществом. Третий существенный аспект самоорганизации, идеологический, предполагал бытование в обществе идеологии, признававшей значимость объединения людей как важного фактора развития социума.

Четвертый, практический, аспект включал наличие у самодеятельных объединений успехов в достижении декларированных ими задач. Все 4 критерия в совокупности присутствовали в период 1906-1917 гг.

Брэдли обосновывает существование в дореволюционной России гражданского общества следующими аргументами. Во-первых, это почти повсеместное присутствие добровольных обществ в политической системе императорской России начала XX в. По приводимым им приблизительным оценкам, в это время существовало около 10 тыс. добровольных обществ.

Брэдли отмечает также, что накануне Первой мировой войны Россия занимала первое место в мире по числу кооперативных обществ (с. 1). Сошлюсь в этой связи на данные, приведенные А.П. Корелиным, отметившим стремительный численный рост кооперативов с начала 1905 г., когда их было более 4 тыс., до конца 1914 г.

, когда их насчитывалось уже около 30 тыс.12

Помимо численности, Брэдли указывает и на обширную географию добровольных обществ, которые существовали везде — в Санкт-Петербурге и Москве, в столицах нерусских регионов империи, в крупных провинциальных центрах и небольших городах.

Российская общественность имела и свою региональную «специализацию».

Столичные центры характеризовались авторитетными учеными обществами, в небольших городах преобладали благотворительные и сельскохозяйственные организации, развлекательные и спортивные клубы.

Для дальнейшего прочтения статьи необходимо приобрести полный текст. Статьи высылаются в формате PDF на указанную при оплате почту. Время доставки составляет менее 10 минут. Стоимость одной статьи — 150 рублей.

Источник: http://naukarus.com/sovremennaya-zapadnaya-istoriografiya-grazhdanskogo-obschestva-pozdne-imperskoy-rossii

Западная историография российской истории

Современная западная историография

Материал из Юнциклопедии

Первые свидетельства научного интереса европейцев к истории России появились во второй половине XVI — начале XVII в.

Записки агента английского правительства при русском дворе Джерома Горсея, путевые заметки немецкого дипломата Сигизмунда фон Герберштейна и немецкого путешественника Адама Олеария содержали историко-географические, культурно-бытовые описания России, а также упоминания тех событий, наблюдать которые им пришлось. Однако вплоть до начала петровских реформ интерес европейцев к России дальше подобных наблюдений не простирался. Масштабная деятельность царя-реформатора по переустройству страны, активное привлечение к этому процессу большого числа иностранных специалистов и ощутимые результаты реформирования привлекли внимание всей Европы как к личности самого Петра, так и к России в целом.

Европейцы узнавали много нового о ранее неизвестной им стране из трудов немецких ученых, приглашенных в основанную Петром I Санкт-Петербургскую академию наук. Г. Ф. Миллер, Г. З. Байер, А. Л. Шлецер познакомили широкую научную общественность Запада с русской историей.

Так, Миллер основал и долгое время редактировал периодическое издание по истории Санкт-Петербургской академии наук «Собрание российской истории», а также библиографический журнал «Русская библиотека», печатавшиеся на немецком языке. В самой Германии интерес к России и ее истории отразился в ряде изданий историко-географического характера.

Известный немецкий издатель Брюшинг в двенадцатитомном «Руководстве к основательному и полезному описанию географического и политического состояния европейских государств» целый том уделил географическому, историко-этнографическому и политическому описанию России.

Академик Шлецер, вернувшись в Германию, читал в Геттингентском университете различные курсы по европейской и русской истории. Многие современные немецкие историографы считают именно его основателем немецкой славистики.

Рост культурных, экономических и политических связей с Францией привел к тому, что начиная со второй половины XVIII в. русская история стала занимать значительное место и во французской научной литературе.

Этому немало способствовала императрица Екатерина II, приглашая ко двору известных французских философов-просветителей или переписываясь с ними. Широкий резонанс получило в Европе сочинение Вольтера «История Российской империи в царствование Петра Великого».

Оно было заказано автору русским правительством (источники Вольтеру подбирала Санкт-Петербургская академия наук). И несмотря на то что работа не была принята заказчиком, долгое время она оставалась наиболее полным в европейской историографии трудом по эпохе Петра Великого.

Среди других сочинений французских авторов того времени можно назвать книгу «История Российской императрицы Екатерины II» Ж. Кастера (1809) и сочинение Н. Г. Леклерка «История древней России (т. 1—3, 1784).

В начале XIX в. появилась специальная наука — славяноведение. В Будапештском, Венском, Лейпцигском, Берлинском университетах открылись кафедры славистики. В 1840 г. такая кафедра открылась в Коллеж де Франс в Париже.

Изучение славянских языков и культур, а также русского языка, истории и культуры поднялось на более высокий уровень. Научный обмен между русскими и зарубежными университетами стал интенсивнее. Русские ученые снискали общеевропейскую известность своими трудами в области всеобщей и русской истории.

Некоторые из них стояли у истоков создания первых центров по изучению русской истории на Западе. Так, историк и этнограф М. М. Ковалевский в 60-х гг. XIX в.

был одним из основателей так называемой Школы социальных наук в Париже, где западноевропейские студенты могли ознакомиться с курсами по русской истории. В конце XIX в. ею уже занимались в Италии, Америке, Канаде, Дании.

На совершенно иной качественный уровень поднялось изучение русской истории после Октябрьской революции 1917 г. Это определялось, с одной стороны, закономерным интересом во всем мире к невиданному ранее перевороту в области социально-экономических и политических отношений, которые принесла в Россию революция, и опасением западных правительств в повторении того же уже у них дома.

С другой — трудами высококвалифицированных специал истов, оказавшихся в результате эмиграции за пределами родины. Они в большинстве случаев и стали основателями ведущих современных центров за рубежом и признанными главами национальных школ по истории России. Среди них были Г. В. Вернадский и Н. В. Рязановский в США, Е. Ф. Шмурло в Италии, А. А. Кизеветтер и А. В.

Флоровский в Чехословакии и другие.

Сейчас в этой области работает много специалистов, объединенных в 20 с лишним национальных и международных ассоциаций. Большинство европейских и американских университетов располагает специальными факультетами, а подчас и целыми центрами комплексного изучения России.

До недавнего времени исследования здесь делились на исторические и советологические. Первые посвящались собственно истории России, вторые — историко-политическому и социально-экономическому исследованию Советского Союза в новейшее время. С распадом СССР в декабре 1991 г. это деление устарело по форме, но не по содержанию.

Едва ли не более половины всех трудов в мире посвящены именно новейшей истории России. Но круг интересов современных ученых этим не ограничивается, среди тем их работ видное место занимают проблемы проведения в жизнь реформ 60—70-х гг. XIX в.

и общего развития России в пореформенный период, характеристика различных слоев русского общества накануне XX в., история крестьянского вопроса и революционного движения 1905—1907 гг., социальные противоречия в русском обществе XIX—XX вв.

, история реформаторства в России, а также темы Октябрьской революции и гражданской войны, индустриализации и коллективизации. По-прежнему привлекают их такие фигуры русской истории, как Петр I, Екатерина II, Александр I, Николай II, П. И. Столыпин, В. И. Ленин, И. В. Сталин и другие.

За время существования зарубежной историографии российской истории ею был накоплен большой теоретико-методологический багаж различных исторических концепцией.

В общем виде взгляды, господствующие в среде западных исследователей, делят их на оптимистов, считающих, что Россия смогла бы избежать потрясений последнего столетия своей истории, если бы не ряд чисто внешних факторов {первая мировая война, европейский социализм и др.), и пессимистов, полагающих, что уже в самом ходе русской истории были заложены противоречия, приведшие к революции и смене общественно-экономического строя. Но так или иначе труды зарубежных исследователей вносят свою лепту в понимание сложных процессов далекой и близкой истории России и во многом дополняют как бы со стороны общую картину нашего понимания прошлого.

Источник: https://yunc.org/%D0%97%D0%B0%D0%BF%D0%B0%D0%B4%D0%BD%D0%B0%D1%8F_%D0%B8%D1%81%D1%82%D0%BE%D1%80%D0%B8%D0%BE%D0%B3%D1%80%D0%B0%D1%84%D0%B8%D1%8F_%D1%80%D0%BE%D1%81%D1%81%D0%B8%D0%B9%D1%81%D0%BA%D0%BE%D0%B9_%D0%B8%D1%81%D1%82%D0%BE%D1%80%D0%B8%D0%B8

Современная западная историография

Современная западная историография

Определение 1

Историография – специальная историческая дисциплина, которая изучает историю исторической науки.

В XX в. историческая наука пережила ряд изменений, касающихся понимания предмета, содержания, методов, проблематики, профессионально-научного и социального статуса.

Изучая историографию второй половины XX века необходимо обратить внимание на направления:

  • новая локальная история;
  • новая историческая наука;
  • социокультурная;
  • микроистория;
  • гендерная;
  • новая биографическая и интеллектуальная история.

Роль релятивизма

В западной исторической науке все чаще выдвигаются идеи о невозможности объективного оценивания прогрессивности или регрессивности общественных процессов.

На первый план вышла теория «согласованных интересов», которой придерживался, например, Ричард Хофстедтер (1916–1970).

Теория говорит, что американское общество на его историческом пути всегда отличало единство по фундаментальным вопросам общественного устройства и отсутствием значительных конфликтов политического характера.

Ничего непонятно?

Попробуй обратиться за помощью к преподавателям

В английской историографии появился ряд работ, посвященных проблемам познания. Труд Дж. Ренира «История, ее цели и метод» стал манифестом релятивистского понимания истории, подчеркнув субъективное начало в отборе и группировке фактов, выработке концепции.

Во Франции решающая роль была у историков школы «Анналов», и релятивизм не получил распространения.

Неолиберальные концепции

В конце 50 – начале 60-х гг. в связи с изменениями ситуации в мире оживляется неолиберализм.

На историческую мысль оказывают влияние теории «стадий экономического роста», «индустриального общества», связывающие историю человечества с научно-техническим прогрессом. Родоначальником выступил социолог У. Ростоу с работой «Стадии экономического роста.

Некоммунистический манифест». Его сочинение подверглось критике историков-марксистов. Оно стимулировало анализ промышленной революции, но было в целом отвергнуто в 60–70-е гг.

Теорию Ростоу развил Даниел Белл, в работе «Грядущее постиндустриальное общество» (1973) обосновавший прогноз трансформации капитализма в новую социальную систему, которая будет свободна от классовой борьбы.

В современном варианте теория разделяет всю историю человечества на стадии традиционного, индустриального и постиндустриального обществ. Джон Гэлбрейт в работе «Новое индустриальное общество» ввел понятие конвергенции, обосновавшее закономерности сближения производительных структур и систем экономического управления.

Новая социальная история и культурная антропология

Конец 60-ых – начало 70-ых гг. ознаменованы дискуссией об отношении между социологией и историей. Обнаружился поворот некоторой части историков к поискам модели, позволяющей сравнивать отдельные исследования. Появилась «новая социальная история», которая выдвинула задачу интерпретации прошлого в социологических терминах, описывающих состояние общества, его групп и отношение между ними.

«Новой социальной историей» изучаются социальные процессы и социальные структуры, социальные движения, статус социальных групп. В рамках ее сформировались история этнических меньшинств, «новая рабочая история», женское движение, городская и локальная история, история семьи. Главным методом стал междисциплинарный подход.

В середине 1970-ых гг. на первый план в междисциплинарном взаимодействии вышла культурная антропология. Социальные историки обращались к изучению обыденного сознания людей, ментальных представлений, ценностей и обычаев, моделей поведения.

Постепенно тематика их исследований расширялась, они стали заниматься изучением социальных микроструктуры.

За основу были взяты взгляды на общество как на целостный организм, в котором элементы взаимодействуют в системе прямых и обратных связей, не дающей возможностей упрощения и нахождения одного фактора, способного определять историческое развитие.

В этот период развернулись ожесточенные споры между приверженцами социально-структурной истории и сторонниками исторической антропологии, которые и одержали верх в дискуссии, поставив задачу синтеза исторической действительности сквозь призму человеческого сознания. Постепенно антропологическая история расширила рамки исследований, включив поведение, ценности, обычаи, представления, верования всех групп общества.

Недостатки социальной истории:

  • неадекватное применение методов количественного и структурального анализов;
  • механическое заимствование экономических, социологических и других теорий и методов;
  • отторжение вопросов политической истории;
  • абсолютизация технических приемов исследования;
  • отсутствие концепций динамики развития.

Середина 80-х гг. отмечена поворотом в сторону объединения социальной истории и исторической антропологии.

Целый ряд исследователей приступил к разработке теоретических моделей, опирающихся на сочетание социокультурного и системно-структурного подходов.

Фактически речь идет о социоистории, в предмет которой включены способы взаимодействия социальных структур и человеческого поведения и сознания в развивающейся общественной системе.

Новая локальная история и мкироистория

«Новая локальная история» открыла перспективы осуществления проекта социальной истории, включая в исследование все социальные аспекты человеческой жизни. В начале 1980-х гг.

появилось множество работ, всесторонне изучающих определенные локальные общности как развивающийся социальный организм. Коллективные биографии локальной общности стали основным методом «истории снизу», объединяющим разные субдисциплины социальной истории.

Подобная реализация предполагала комбинирование локального и демографического анализов с включением социокультурных аспектов.

Замечание 1

Широкое распространение в рамках локальной истории получили микроподходы, основанные на максимальной индивидуализации и детализации исследуемых объектов.

Микроистория возникла в Италии в 70-е гг. Она имеет экспериментальный характер, так как исследователи экспериментируют с формой и методами изложения материала. К недостаткам направления относятся опасность чистой описательности и проблема репрезентативности изучаемого объекта – не всегда можно быть уверенным, что жизнь этого конкретного человека отражает коллизии эпохи.

Источник: https://spravochnick.ru/istoriya/istoriografiya/sovremennaya_zapadnaya_istoriografiya/

Booksm
Добавить комментарий